it's almost december

То, что видел Люмен. Часть I.

• И все лишь в черное выкрашено и иногда в белый. Представьте себе мир, в котором нет других цветов…Твой любый свитер белый, твой дом неизменно черный, по бескрайнему простору белых полей, морей, небес перемешаются черные объекты. Ты не ценишь цветов, ты не видишь ни сочетаний, ни оттенков. Все только черное. Все только белое.

• Он носит очки в старой дедушкиной оправе, ему двадцать три, он похож на тебя и на меня только нос немного поострее, брови чуть гуще, подборок более квадратный. Он одевается неизменно в ярких тонах, любит сочетание красного и белого, синего и зеленого. Вот и сегодня он в старом свитере, который, когда-то очень давно был связан его бабушкой из алой шерсти с катышками, который бреет чаще, чем свое лицо. Коленки на его брюках давно уже побледнели и вытянулись. Ботинки, если их можно так назвать, сапожник, что живет возле дома, узнает издалека, и уже как пару лет чинит бесплатно, ибо не может даже вспомнить как они выглядели изначально. Но было в нем всегда что-то такое, что заставляло его не сутулится, идти с гордо поднятой головой и обращало внимание любой девушки, что проходила рядом.

• Помнишь, ты пытался представить мир черно-белым? А он его только таким и видел. Это такая болезнь в этой новой эре технологий, которые собираются организовывать работу летом студентам из разных стран на Луне, когда рак вылечили и поместили на почетное место рядом с вирусом оспы. Ему никто не поможет. Потому что он сам это придумал, он на это согласился. Теперь это его судьба. И сидя в своей белой клетке, он думает что в мире слишком много черного, и так мало серого. Сидит и смотрит на фотографии, который везде и всюду, на них люди улыбки, небо, звезды, поезда, трамваи, тротуары, лампы, узкие улочки, фонтаны, скверы и парки, коты, огромные небоскребы, люди всех мастей, характеры, ужимки, боль, радость, сострадание, грусть, любовь, злоба, море. У него ничего нет кроме этих фотографии, в которых вся его душа.

• Его окно с видом на проходящий в шесть часов утра поезд, он никогда особо не расстраивался по этому поводу, ведь будильника лучше и придумать было нельзя. И рассвет, рассвет. Яркими искрами сыпет с неба свет. Касается всего что не успело спрятаться в тени. Причудливо смешивает голубой и желтый, будто кто-то с неба пролил огромный флакон краски, пока увлеченно рисовал, потом опомнился и подумал что цвета пожалую хватит решил добавить немного воздуха и шумно выдохнул первый утренний ветер, который трепет листу и волнует воду в лужах и заставляет флюгер на крыше несколько минут бестолково крутится. Иногда в редкое утро, он конечно перебарщивает с цветом, но наверное даже этого художника порою тянет на эксперименты.

• Почти под самым потолком протянулись тяжелые резные полки с книгами, которые вот уже пару лет, только собирают пыль. Люмен очень любил читать, когда-то, в той другой жизни, он вообще много чего любил, но сейчас его слишком раздражали случайные картинки, в которых он так старательно пытался разглядеть хотя бы намек на конкретный цвет.

• Его разъедала зависть к другим людям, тем что могли любоваться и не пользовались этим. У них были глаза, но были такими слепыми. Он не ненавидел их, просто не понимал, как мы порою не понимаем от чего там умирают дети в Эфиопии.

• Люмен, был простым человеком, разве что тот самый случай, который произошел с ним, когда тот самый свитер был совсем новый и небо было синее. Если бы тогда, он был немного умнее и не такой жадный до жизни, ничего бы этого с ним бы не случилось и он так бы и остался такой как ты и я, только он был чуть внимательнее, добрее и намного сильнее тебя и меня, хотел увидеть то, что никто не замечает и не придает никакого значения. Но он ни о чем не жалел и не понимал ни одного человека, который ему сочувствовал и пытался повесить на него ярлык инвалида.

• Люмен всегда мечтал быть фотографом, только не тем, что часами стоит в душных студиях и снимает моделей которые так сильно напоминают стены при ремонте: штукатурка, шпатлевка, краска и прочие грунтовые и лакокрасочные материалы. Ему хотелось показать какой белый снег, накрывает пушистым одеялом мостовые, как обжигает огонь, если в него долго вглядываться. Когда ему было десять он, тайком, выкрал отцовский «palaroid», и был в последствии беспощадно наказан за разбитый объектив. Он все пытался сфотографировать солнце, только почему то, получилась лишь картинка светлых лучей, которые на первый взгляд не представляли собой ничего особенного. Тогда то, он и стал мечтать, что когда вырастет он всем обязательно покажет, что эти лучи самые красивые, как много мощи в этом цвете, как много теряют люди одевая солнечные очки, прогуливаясь по пыльным улицам, среди гула машин и других стекло-глазых.

• Свою первую камеру он купил сам, и считал её сокровищем из сокровищ, не сосчитать сколько денег уходило на пленку, какие страшные муки он испытывал от неудавшихся, по неопытности, кадров. Став немного старше, он научился делать пленку сам, может лишь из-за этого он был лучшим в химии среди своих сверстников. Его отец, мужчина суровый и слишком хорошо зарабатывающий, чтобы думать о чем-либо кроме пополнения своих капиталов и расширения бизнеса. Когда Люмен был совсем маленьким ребенком, едва научившимся говорить, он часто спрашивал у мамы:

  - А что это за монетка у папы на лбу?

  - Это не монетка сынок, просто у папы так кожа складывается, когда он думает — говорила молодая девушка, которая годилась супругу скорее в дочери, чем в жены, томно вздыхала и улыбалась белоснежной улыбкой маленькому светловолосому мальчику, вглядываясь в карие глаза будущего гениального фотографа.

• Когда тебе семнадцать жизнь прекрасна, точнее она замечательна от того, что все не так как тебе хочется. В этот период хочется все развалить и создать заново. Все можно делать на черновиках. Легким движением руки и грандиозным размахом мысли менять мир на тот в котором за перемены тебя никто не осудит, словно карточный домик, неустойчивый, но грациозный выстраивать пирамиды власти, добра, зла, денег и прочих очень важных вещей, и чаще всего хочется, чтобы тебе правда дали возможность все изменить, но тебе никто этого не позволит и ты так и останешься анархистом — теоретиком. В это время мы так яро отстаиваем свою точку зрения, свою позицию на правление великой империи молодости и глупости. Нами движет любовь и ненависть, все то от чего мы кричим по ночам и рвем руки в клочья.

• Люмен закончил лучшие учебное заведение после, которого тебе усаживали в шикарном стеклянном аквариуме, на волшебный трон с колесиками и заставляли пересчитывать все эти магические цифры и приумножать прибыль компании. Несколько лет рутинного вставания в шесть утра пять в дней неделю с выходными, отпусками, пособиями и отпускными все-таки довели блестящего экономиста до нервного срыва и здания с мягкими стенами, выкрашенными в цвет желтого солнышка.

• Мама навещала его почти каждый день. Она входила в здание и звонкой поступью каблуков, предупреждала его о приходе за несколько минут, лишь в эти её визиты, на лице Люмена появлялась улыбка и он говорил маме, что сегодня он снимал медсестер и видел в глазах этих женщин беспросветную усталость, он просил её чтобы она одевалась каждый день по разному, чтобы он мог думать, что каждый день к нему приходят разные девушки. Санитары, почему-то каждый день говорили ему, что никого не было сегодня, что он в больнице всего неделю и доктора говорят, что скоро ему станет лучше и он сможет жить своей обычной жизнью, если будет помалкивать о таких гостях.

• Но обычная жизнь так и не началась. Он хорошо запомнил этот день, что не удивительно — ведь когда тебя отпускают из желтого дома спустя пару лет, не очень то хочется встречаться с чудом в тот же момент. Город совсем не изменился, все по прежнему было преисполнено суетой и заботами муравейника. Прохладный ветер дул в лицо, листья неспешно покидали свои места на деревьях, любой проходящий курильщик так и норовил оставить отпечаток своего окурка на твоей одежде, в общем ничего не изменилось.

• Вы когда - нибудь думали, что есть что-то больше, чем вы. Что все мы микробы или паразитирующие организмы на мочке пальца большой ноги некого гиганта, который однажды почесавшись уничтожит все достижения науки, культуры и техники? Нет, ни о чем подобном вы конечно же не думали, ведь вы обязательно и есть тот самый колос, эпицентр событий и вы так независимы и свободны, что даже забываете полотенце, когда идете в душ. Вы настолько ослеплены собственным вкладом в банк вышей жизни, что не замечаете ни левых сделок, ни процента капающего по вашему пожизненному кредиту. Эгоизм и самомнение не дает на ни единого шанса оглядеться на триста шестьдесят градусов и увидеть, то что с вами рядом всю вашу вечность.

• Он шел по улице с ностальгией вспоминая старую жизнь, и с жалостью, что все о чем мечтал его папа навсегда кануло в лету. Так часто бывает, что мы начинаем воспринимать мечты близким нам людей за свои собственные. Он шел немного прихрамывая никак не мог вновь привыкнуть к тяжести нормальной обуви, в больничных тапочках он шел был гораздо увереннее. Добравшись до автобусной остановки, он присоединился к ожидающим транспорта людям. Люмен всегда легко находил общий язык с людьми, он нравился людям, и всегда этим пользовался. Присев к мальчику сидевшему на лавочке, он спросил:

  - А папа знает, что ты взял его камеру?

  - Нет, папа говорит, что я её могу сломать — обиженно сказал мальчик, смерив собеседника взглядом чистым, на который способны только дети и бенгальские тигры, подготавливаясь перегрызть горло.

  - Знаешь, а ведь, когда мне самому было лет столько же как и тебе, я выкрал из дома камеру своего отца и так и не вернул её, потому что боялся, что он никогда мне больше её не даст — вспоминая говорил Люмен, и будто ощущал боль в затылке от той самой затрещины, что получил когда-то.

  - И ты стал фотографом? - заинтересовался мальчик.

  - Нет, не стал, я вырос и стал зарабатывать деньги для себя и своей компании. И все бы хорошо, если бы я мог отдыхать и расслабляться. Но я не мог и с этой работой покончено, теперь даже не знаю, чем займусь, может пойду к своему боссу и попрошусь обратно, но если бы я был своим начальником я бы меня на работу не взял. - он улыбнулся впервые за несколько лет, собственной шутке и ему стало легче.

  - Знаешь, а я придумал тебе работу - сказал мальчик и тощей рукой протянул камеру Люмену.

  - Это не твоя вещь и ты не можешь ей распоряжаться — сказал он, уже жадно изучая фотоаппарат, он будто манил его и просился в руки, чтобы настроить резкость, чувствительность, навести фокус и начать снимать.

  - Не думаю, что отец заметит пропажу как меня так и фотоаппарата — он очень занят, и ему не до меня.

Катрин, пуанты и ветер.

Не то утро, не то ночь…Мир потерявший все режимы, сбитый с курса, опаздывает на свою последнюю остановку…Торопится, будто песок сквозь пальцы пропускаешь время, не замечая, как синие воды бьют бьются о яркое полотно заката, не видишь как бриз и прилив сливаются во едино и поют тебе свою лучшую песню. Бежать от суеты, закрыться в коробо4ке из стен, сесть на самый высокий стул и курить дешевый табак, наблюдаю как в телевизоре одно счастливое лицо сменяет другое. Засыпая, будешь класть нитями пепел, он уснет на вековом паркете. Кто-то будет слезы лить в метель, кровь рассыпется на до-мажор…Все развалится на руины в памяти, а ты будешь помнить лишь то, о 4ем говорила Маленькая Весна, и ни одна французская мелодия не сможет успокоить то чудовище, 4то 4ья-то глупость назвала душой.
Тело очнулось раньше, выдернуло разум тисками из неги сна. Судорога в ногах по привычке пожелала ей доброго утра. Вытянувшись подобно животного в натянутую струну, скинула светлые волосы с загорелого лица. Поднявшись окинула уничтожающим взглядом некое подобие постели, представлявшей собой матрас обтянутый бельем ярко-синего цвета. Пусто. Просторно. Темно. Уютно. И этот стол, который использовали всю жизнь как подставку для обуви, и эти стулья из непонятного английского гарнитура, была бы у них возможность они бы убежали и не возвращались бы никогда. 
Легкой походкой, боясь ступни порезать об осколки разбитой вчера в о4ередном припадке посуды, подошла в окну, перегнувшись через пыльный подоконник позволила ветру, растрепать длинные, светлые волосы. Катрин взглянула на город так, как он смотрит на всех: презрительно сверху - вниз. 
Отец её, на сегодняшний день представляющий собой неудачника с добрыми глазами, 4асто учил, когда Катрин еще была маленьким ребенком с лицом ангела, оконтованным овалом крупных кудрей, никогда не смотреть на людей снизу - вверх и в ожидании удара, всегда бить первой.
Она была из тех девушек, которые, задумываясь о 4ем-то собирают мелкие морщины на лбу в грубые, деревянные узоры. Взмахом ресниц Катрин прогнала охватившую её грусть. Морщины - это вредно, не вовремя старят лицо.

Так обычно и происходит: сегодня ты балерина крупнейшего театра, а завтра ты уже на задворках вселенной, в поисках окурка покрупнее в ментоловой груде фильтров.

Как давно я не делал этого.

У нее болит сердце и иногда режет глаза,

Небо смотрит молча, забрасывает сеть за

Горизонтом пыль и плачь прохожих,

Что днем и особенно темною ночью, вытягивают кожу…

А на лугах Петербурга наверное даже снега нет,

В  городе грязных портов только шлюхи и вино.

Пойдем в кино?

Сядем на последний ряд скорого поезда, взяв саквояжем бред?

Каждое воскресенье ты одиноко пьешь чай в постели,

И слушаешь как кидают трубку истерики.

Вступаешь в полемику, рвешься в бой за степени тяжести,

Вафельное солнце нависло кошмарами завтрашними.

Кошка лапой прикроется, собака громко залает,

А ты беззащитна, со своим одеялом и стаканом цитрусового чая.